О журнале   Авторы   ЖЖ-сообщество   Контакты
Заказать книгу INTERREGNUM. 100 вопросов и ответов о регионализме. Проблема-2017 Манифест Конгресса Федералистов
Постполитика Протокультура Знаки времени Философский камень Псхинавтика Миру-миф!
Виртуальная революция Многополярная RU Глобальный Север Альтернативная история



Философский камень

Утопия под ногами
02.06.2010 18:04
Сергей Корнев
Утопия под ногами

Версия для печати
Код для вставки в блог
закрыть [х]

Сергей Корнев
Утопия под ногами
Полемика между двумя экспертами по утопии – Вадимом Штепой и Сергеем Эрлихом, - приводит автора к мысли: чтобы у-топия не оказалась анти-утопией, она должна сама поставить себе законные рамки, должна «знать свое место и время», превратиться в «топию» в рамках глобального «Мультитопиума». / далее

Подробнее на ИNАЧЕ.net


Код для вставки в блог


«Я сел в автобус и ехал много миль, глядя на поля с рисовыми чеками и маленькие деревушки вдоль дороги. На одной остановке я увидел маленький указатель, на котором было написано "Утопия". Я вышел из автобуса и пошел искать ее».

Масанобу Фукуока. «Революция одной соломинки».

 

Недавно в журнале ИNАЧЕ развернулась интересная полемика между двумя экспертами по утопии. Сергей Эрлих представил набросок своей будущей книги , где он намерен очертить утопический фундамент грядущего всеевропейского единства. При этом он некоторым «неканоническим» образом интерпретировал содержание «RUтопии» Вадима Штепы, что вызвало живой отклик автора . Данная полемика тем интереснее, что авторы олицетворяют собой противоположные полюса утопизма. Эрлих представляет «южный утопический фронт» европейского континента, а Штепа – это Новгород, «северный фронт утопии».

 

Христианство versus «Язычество»

Наиболее заметной точкой расхождения стало отношение к христианству. Для Эрлиха именно христианство составляет жизненный нерв европейской цивилизации. В церковном экуменизме, способном примирить западную и восточную церкви, он видит ключ к настоящему объединению всех трех осколков единой цивилизации: Запада, России и Латинской Америки. «Христианский концерт, охватывающий полмира, станет решающим шагом к реализации спасительного глобального концерта цивилизаций».

Христианство для Эрлиха – не просто религия, одна из многих, а предельное выражение импульса самопожертвования, который запустил развитие человечества от первобытного варварства к цивилизации. Культура самопожертвования, принесение в жертву себя самого ради других, – вот что сделало человека Человеком и творцом высокой культуры. «Если бы все люди прошлого исповедовали эгоистические ценности жертвоприношения, мы бы до сих пор жили в пещерах и жрали сырую человечину». Остальные религии, по мнению философа, понижают планку человечности, убегают от ответственности, подменяя самопожертвование – обычной жертвой (которой частенько оказывается кто-то другой). Тем самым они сталкивают человека обратно в звериное состояние.

Идейная эволюция Вадима Штепы, напротив, привела его от христианства к «гиперборейскому эллинизму», к обращению в северное и эллинское «язычество». Промежуточным мостиком для этого стало вольнолюбивое поморское древлеправославие, поклонником которого автор был еще в начале 2000-х гг. (что прослеживается и в «RUтопии»). Идеальной общей платформой для Европы и других северных регионов в рамках этой концепции становится скорее «языческий» «экуменизм», чем христианский. Это и понятно: политеизм исключает навязывание всем единого шаблона веры. «Язычника» не возмущает, что в соседнем городе люди для поклонения выбирают другого божественного персонажа. К чужим богам он относится с уважением, полагая, что религия должна быть привязана к месту и к людям. Нет у него желания объявлять всех несогласных «идолопоклонниками» и расстреливать из пушек тысячелетние памятники культуры. Это именно то, что требуется для нынешней Европейской Конфедерации, объединяющей десятки разнообразных регионов.

На первый взгляд, эти две концепции европейской утопии не только различны, но и прямо сталкиваются друг с другом. Гиперборейский эллинист склонен винить христианство во всех грехах, включая уничтожение замечательной античной культуры. Между тем, это все равно, что винить Московскую Патриархию в развале российской науки. На первый взгляд, «все сходится»: популярность православия в постсоветской России возрастала одновременно с деградацией науки. Церковь и Академия не раз полемизировали друг с другом по поводу школьного образования. Научные лаборатории закрывались, в то время как открывались все новые и новые храмы. Однако мы понимаем, что разрушили нашу науку отнюдь не церковники, а совсем другие люди. Точно так же и крах эллинизма вызван не «происками христиан», а объективной деградацией Империи, где стали править насилие, бюрократический произвол, фашиствующая солдатня, и где сама жизненная среда стала крайне недружелюбной к культуре и интеллекту. Достаточно сказать, что знаменитую Александрийскую Библиотеку и Мусейон разрушил и сжег император Аврелиан в 273 г., восстановитель «Рейха» после десятилетий сепаратизма, который христианином отнюдь не был и насаждал среди своих штурмовиков вполне «языческий» культ «Непобедимого Солнца». И надо сказать спасибо Церкви за то, что в рамках ее структур нашлось место для сохранения интеллектуальной деятельности и остатков античного наследия.

Со своей стороны, Сергей Эрлих все зло в Европе относит к пережиткам язычества. В рамках своей концепции он находит простое и красивое объяснение размежеванию западной и восточной церквей, западной и восточной Европы: «культурные различия западных и восточных европейцев, это еще не преодоленное обеими сторонами криптоязычество». Все неурядицы в Европе и в России – от засорения языческими концептами изначального самопожертвенного христианства. Если Запад вычистит из себя языческий Рим, а Россия – исторгнет богомерзкую языческую Элладу, то в итоге мы и получим единую христианскую Европу, от Владивостока до Рио-де-Жанейро.

Мне, честно говоря, больше нравится сама по себе мысль Эрлиха, а не ее приложение к основной концепции автора. По-моему, никто до него так прямо и бескомпромиссно не утверждал, что восточное православие несет в себе эллинский дух. Идея помыслить Москву как Вторые Афины, а не как Третий Рим, может показаться революционной до безумия. Обычно католицизм противопоставляют русскому православию как «европейскую веру» – «азиатской». По этой легенде католицизм вместил в себя не просто дух Рима, римское право и рациональность, но и античность как таковую. Тогда как православие с его самодержавно-монархической византийской традицией – это «возврат в Азию», это скорее Персия, чем Эллада. Мысль Эрлиха позволяет посмотреть на вещи иначе и увидеть в православии даже большую дозу античности, чем в католицизме.

Только зачем же этого эллинства стыдиться? Наоборот, надо его всячески развивать, вытаскивать из-под оболочки христианства, как я уже давно призываю (см. «Поcледняя победа императора Юлиана» ). Разве Эллада – это плохо? Перспектива превращения России в Новую Элладу настолько прекрасна, что ради этого можно было бы вполне «по-язычески» пожертвовать всей остальной Европой. Но к счастью, ради возрождения духа Эллады можно не отказываться от Христа. Немецкие романтики в XVIII-XIX вв. домыслились до весьма интересного синтеза между античностью и христианством. Если взглянуть на Христа глазами Гельдерлина, то мы увидим не последнего иудейского пророка, а последнего эллинского бога, из когорты тех богов, которые не боялись общаться с людьми лицом к лицу и вступать с ними во всевозможные отношения. Сама концепция «сына божьего» – глубоко эллинская. В сущности, Христос, сын Зевса и простой славянской женщины, – это Дионис для бедных и несчастных, которым требуется не только Вино, но и Хлеб. В рамках античного Пантеона Христос претендует именно на то место, которое там оставалось вакантным: бог-покровитель благотворительности и милосердия, утешитель униженных и оскорбленных.

Интересно, что сам Эрлих признает: самопожертвование не было чуждо и античной культуре, только почему-то он разводит эту практику с эллинской религией. Между тем, по контрасту с христианской практикой, античное самопожертвование имело важную специфику, укорененную именно в жизнеутверждающем олимпийском культе. Эта культура избегала пустячного, бесцельного самопожертвования ради самого процесса, из желания «пострадать за веру». В Греции и Риме за самопожертвованием стоит высокая жизнеутверждающая цель. Вспомним мотивацию Трехсот Спартанцев или Муция Сцеволы. Любой римский центурион подписался бы под максимой «Сам погибай, а товарища выручай». Не случайно, что эти римские центурионы потом нередко обращались в христианство, что зафиксировано и в Новом Завете. Ведь и Христос тоже не из мазохизма на крест взошел и не «ради голого Принципа», а ради спасения человечества.

Итак, вместо языческой «зачистки» христианства, или же христианской «зачистки» пережитков язычества, надо бы мирно и толерантно встроить Христа в тотальный языческий пантеон. А потом – провести параллели для персонажей этого пантеона и пантеона братского индуизма (Кришна и т.п.). Туда же можно интегрировать буддистов, синтоистов, даосов. Вот и будет замечательный «концерт цивилизаций». Кстати, Латинская Америка и Африка преподносят нам много примеров синкретических сект, в рамках которых христианские элементы органично сочетаются с древними племенными культами. Так что «языческо-христианский» концерт цивилизаций явно тяготеет к глобальности, а за его бортом остается разве что непримиримый идолоборческий ислам. В свое время я предлагал для подобного синтеза термин «Полнобожие», более корректный, чем «политеизм». «Полнобожие» снимает дихотомию монотеизм/политеизм и сохраняет за единым, в принципе, Богом всю полноту возможностей иметь неисчислимое количество разнообразных личностей (см. «Торжествующая религия Севера» ).

Мне кажется, сосредоточенность на христианстве искусственно сужает возможное развитие «доктрины Эрлиха». Ведь по сути философ говорит о чем-то более широком и важном, чем «христианский фундаментализм». – Об антропо-фундаментализме, который так нужен нам в нашу дегуманизированную эпоху. И Христос ведь нам сегодня более интересен не как «Небесный Царь, возглавляющий Вертикаль ангелов», а как образ нравственно-совершенного Человека, напоминающий нам о неких важных аспектах человечности, о которых мы часто склонны забывать. И этому нисколько не противоречит антропоморфное эллинское видение Божества, как совершенства, как полноты определенных человеческих качеств, которому, по возможности, следует подражать.

 

Утопия versus Анти-утопия

Но вернемся к утопии. Помимо разногласий, авторы нередко объединяются в общей солидарной неправоте. Например, обоим можно посетовать на тотальное непонимание такого этапа эволюции русской цивилизации, каким была Петербургская Империя, вытащившая Московию из Азии – в Европу. Здесь они оба недалеко ушли от Алексея Широпаева, с его «Тюрьмой народа». Еще одна «подозрительная» вещь – солидарность по вопросу о том, чем утопия отличается от антиутопии, и по каким причинам первая нередко превращается во вторую.

Для Вадима Штепы основное отличие анти-утопии – ее реактивность, переключение усилий вместо позитивного творчества на борьбу со всевозможными врагами и уклонами, тогда как собственно позитив постоянно отодвигается в «прекрасное далеко». Для Сергея Эрлиха «утопия - это всегда самопожертвование, воплощенный призыв возлюбить ближнего как самого себя». Соответственно, антиутопия одержима ненавистью, а не любовью, и стремится построить свой успех на чужих костях.

Легко заметить, что оба автора в своем утопизме концентрируются на позитиве, на творчестве, а присущее любой утопии отрицание и разрушение стремятся затушевать, объявить чем-то чуждым и наносным. Если их истолковать прагматично, то мы получим по сути один и тот же ответ: антиутопией становится любая утопия, которую навязывают путем насилия. Особенно легко это «толстовство» вытекает из определения, данного Эрлихом. Но проблема в том, что без насилия в нашем мире ничто не может себя защитить, даже любовь к ближнему. Легко жертвовать самим собой, но ведь и ближний подчас нуждается в защите. Легко подставить врагу другую щеку. Но если враг убил твоего сына, то неужели нужно подставить ему собственную дочь?

Нередко дети в песочнице ссорятся потому, что один построил замок, а другой пытается его разрушить. На первый взгляд, это жестоко: избить другого человека, «ближнего» только за то, что он покусился на кучу песка. Но без такой защиты все прекрасное в нашем мире было бы уничтожено вандалами. Это не битва «ради песка», а битва ради творчества. Ненависть к деятельным непримиримым врагам, желание дать им отпор, – такая же нормальная составляющая утопии, как и любовь к участникам проекта. Словосочетание «жизненное пространство» кому-то может не нравиться, вызывая негативные исторические ассоциации, однако без жизненного пространства, без места, утопия так и останется «у-топией». Если кто-то это пространство систематически загаживает, то строительство утопии неизбежно начнется с дружной работы кулаками. Не случайно, реализация масштабных исторических утопий почти всегда начиналась с войны или революции.

Очевидно, что утопия – это общественный феномен, и без определенной меры насилия при ее реализации не обойтись. Но следует ли из этого, что данная конкретная утопия должна быть насильно навязана всему человечеству без разбора? На вопрос, что отличает утопию от антиутопии, я бы дал такой простой ответ: антиутопия – это утопия, которая вышла за рамки тех географических и временных границ, где и когда она была желанна. В этом смысле понятны претензии к утопии христианства, к утопии ислама, к утопии коммунизма, к утопии Третьего Рейха, к утопии США, и даже к утопии Израиля, которые для многих людей, столкнувшихся с их экспансией, превратились в самые настоящие антиутопии.

Для того чтобы утопия не превратилась в антиутопию, она должна сама поставить себе законные рамки. Именно поэтому доктрины, проникнутые духом регионализма и политеизма, более защищены от перерождения в антиутопию, чем мессианские идеологии, желающие «осчастливить» всех на свете, не спрашивая их согласия. Чтобы у-топия не оказалась анти-утопией, она должна «знать свое место», превратиться в «топию». Поэтому сегодня нам так интересны локальные утопии, отталкивающиеся от опыта древних городов-государств. Соглашаясь с Эрлихом, средневековому Новгороду можно выдвинуть массу претензий. Да, в свои средние века новгородцы не запускали ракеты в космос, топили дровами, а не ураном, информацию пересылали на кусочках бересты, а не по интернету, и республика у них была организована, естественно, по средневековым канонам, а не по канонам XX века. Кто бы сомневался в таких «недостатках»? Но концлагеря для несогласных новгородцы не строили, по 10 баксов за скальп индейца не выплачивали, а произвол властей там был ограничен обычной для республики системой сдержек и противовесов. Каждый признает, что Новгород и аналогичные ему города-республики Европы - это вполне терпимые сообщества, где даже человек XXI века вполне мог бы представить свое осмысленное существование, в отличие от современных Новгороду деспотических государств.

 

«Топия» вместо У-топии

Следовало бы уточнить корни самого «утопизма» как явления. Не просто так ведь человек изобретает некую «прельстительную картинку». Очевидно, он собирает ее как пазл из фрагментов, находимых в своей обычной жизни или в исторических хрониках. Если собрать все хорошее и достойное, что встречается в жизни, и отбросить все плохое, то и получится «заготовка для утопии». Но если кусочки утопии – это не сон, а реальность, то зачем отодвигать реализацию желаемого в некое «несуществующее место»? Не проще ли собрать эти кусочки в целое прямо здесь и сейчас? Это еще одна причина превратить у-топию в «топию». То, что мы называем «утопизмом», – очень часто подавленный, запрещенный «топизм», которому отказали в праве на осуществление. «Топизм», отодвинутый «на потом», «в далекое светлое будущее». И вот он разрастается, принимает вселенские формы, утрачивает всякую связь с реальной почвой, и сам, в конце концов, становится оружием людей, разрушающих насилием чужие мечты.

Малая, локальная, непосредственно реализуемая топия – вот к чему мы должны стремиться. Много ли места нужно человеку, чтобы чувствовать себя вполне живым и счастливым? Всего лишь локальный социум, локальная жизненная среда: поселок, город, регион – но не более. И этих локальных топий должно быть много, все они должны быть разными, непохожими, чтобы каждый нашел место себе по душе. Хочется жить в городе, где все одержимы строительством космических кораблей? Пожалуйста, это здесь! Нужен город, где дикие животные свободно ходят по улицам и заходят в дома людей? Вот тебе список таких городов! В этом городе не любят геев? Поезжай в другой, где их встречают с распростертыми объятиями! Хочется Сталина, Берию и Гулаг? Ну так на карте мира специально для таких оставлена целая маленькая страна, и там все, как в твоем любимом 1937 году.

В этом контексте нельзя согласиться с жесткой дихотомией, о которой пишет Сергей Эрлих в самом начале своего текста. «Возможны две модели воплощения мечты: «индивидуалистическая» повышение статуса в существующих социальных условиях, «коллективистская» изменение общественного строя». Локальная утопия (топия) преодолевает эту дихотомию. «Общественный строй» мешает такой утопии, только когда он препятствует локальной самоорганизации, локальному упорядочиванию пространства. Единственная глобальная революционная утопия (мета-утопия), которая в этом контексте оправдана, - это утопия, дающая каждой топии право на свое место под солнцем. Например, утопия «Конфедерации Свободных Регионов», которые признают друг за другом полное право на собственную локальную утопию, и солидарно дают по мордасам тем, кто хочет помешать им со стороны. А единственная опасная анти-утопия – это попытка навязать всему человечеству некие шаблонные установления, ограничивающие местную самоорганизацию. Пример такой антиутопии – нынешняя Россия. Казалось бы, огромнейшая страна с бесконечными пустующими просторами, которые всеми заброшены и ждут воплощения множества разнообразных утопических проектов. Но попробуйте учинить здесь что-нибудь яркое и самостоятельное на почве самоорганизации – и вам тут же ударят по рукам. Как метко заметил один сетевой журналист, нынешние хозяева хотят «страну закатать в пластик, чтоб не двигалась» .

Главная человеческая свобода – это право выбирать свое окружение, свой локальный социум, форматировать под свои запросы свою среду обитания. Эта свобода присутствует даже у высших животных, и тем более в ней нуждается человек. Если этой свободы нет, то все остальные теряют смысл. Но даже в самых «свободных» странах эта свобода, как правило, серьезно ограничена, и мера вмешательства государства в жизнь самоорганизующихся локальных сообществ заведомо превышает объективную целесообразность. Впрочем, с расширением пространства в виртуальные измерения, «место» утопии не обязательно должно быть привязано к какому-то фактическому кусочку земли: она может собрать своих сторонников и в «Сверхновом Свете» . Объединение реальных и виртуальных утопических регионов, топий, когда-нибудь образует глобальный «Мультитопиум» (Multitopium), в котором каждый найдет себе место по вкусу, либо сможет создать его собственными руками.

Итак, чтобы гарантированно не сделаться анти-, у-топия должна превратиться в топию, привязанную к определенному месту и к определенным людям. Клич всякого истинного утописта: «Я хочу построить свой город по своим законам вместе с такими же, как я, кто верит в того же бога!» Идеал утопизма – это люди, конструирующие по своему желанию свою локальную жизненную среду. Место глобальных мечтаний должны занять практические региональные проекты. В этом смысле канонический современный утопист – это Сергей Морозов с его проектом «Новые города для новой нации» (где предлагается сначала создавать новые законы для новых городов, потом подбирать подходящих людей, которым по душе эти законы, а потом уже строить сами города).

Правильная утопия – не «где-то там», а здесь, прямо под ногами. Проектная конкретика, разумеется, не исключает философию и идеологию. В эпиграфе к данному тексту я привел цитату из книги японского философа-агрария Масанобу Фукуока, основателя оригинальной ветви натурального земледелия. Это как раз пример убежденного «тописта», главным мотивом которого стало желание придать ближайшему кусочку земли некий идеальный образ, который он считает правильным, исходя из своей философско-эстетической доктрины. А сверхзадачей – путем убеждения и примера сделать так, чтобы этих «правильных» топосов в родной стране стало как можно больше. Интересно, что этот образец, заведомо являясь «хорошей» утопией «по Эрлиху», в то же время дает яркую иллюстрацию «утопического реализма» «RUтопии», который «не столько отрицает окружающую реальность, сколько утверждает собственные смыслы и старается проявить их в этой реальности».

 


5.6/10 (число голосов: 103)
  • Currently 5.56/10




comments powered by HyperComments


Радио Онегаборг Свободная Карелия Дебрянский клуб Пересвет Национал-Демократический Альянс Балтикум - Национал-демократический клуб Санкт-Петербурга АПН Северо-Запад Delfi Л·Ю·С·Т·Г·А·Л·Ь·М
Ингрия. Инфо - независимый информационный проект Оргия Праведников Каспаров.Ру

Цены на вывоз снега стоимость.

Разработка и поддержка сайта - компания Artleks, 2008